Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной
Протяжный раздается вой,
Где машет мантией мишурной
Она пред хладною толпой,
Где Талия тихонько дремлет
И плескам дружеским не внемлет,
Где Терпсихоре лишь одной
Дивится зритель
молодой(Что было также
в прежни
леты,
Во время ваше и мое),
Не обратились на нее
Ни дам ревнивые лорнеты,
Ни трубки модных знатоков
Из лож и кресельных рядов.
Под ним (как начинает капать
Весенний дождь на злак полей)
Пастух, плетя свой пестрый лапоть,
Поет про волжских рыбарей;
И горожанка
молодая,
В деревне
лето провождая,
Когда стремглав верхом она
Несется по полям одна,
Коня пред ним остановляет,
Ремянный повод натянув,
И, флер от шляпы отвернув,
Глазами беглыми читает
Простую надпись — и слеза
Туманит нежные глаза.
И долго, будто сквозь тумана,
Она глядела им вослед…
И вот одна, одна Татьяна!
Увы! подруга стольких
лет,
Ее голубка
молодая,
Ее наперсница родная,
Судьбою вдаль занесена,
С ней навсегда разлучена.
Как тень она без цели бродит,
То смотрит
в опустелый сад…
Нигде, ни
в чем ей нет отрад,
И облегченья не находит
Она подавленным слезам,
И сердце рвется пополам.
Как часто летнею порою,
Когда прозрачно и светло
Ночное небо над Невою
И вод веселое стекло
Не отражает лик Дианы,
Воспомня прежних
лет романы,
Воспомня прежнюю любовь,
Чувствительны, беспечны вновь,
Дыханьем ночи благосклонной
Безмолвно упивались мы!
Как
в лес зеленый из тюрьмы
Перенесен колодник сонный,
Так уносились мы мечтой
К началу жизни
молодой.
«И полно, Таня!
В эти
летаМы не слыхали про любовь;
А то бы согнала со света
Меня покойница свекровь». —
«Да как же ты венчалась, няня?» —
«Так, видно, Бог велел. Мой Ваня
Моложе был меня, мой свет,
А было мне тринадцать
лет.
Недели две ходила сваха
К моей родне, и наконец
Благословил меня отец.
Я горько плакала со страха,
Мне с плачем косу расплели
Да с пеньем
в церковь повели.
Иван Антонович как будто бы и не слыхал и углубился совершенно
в бумаги, не отвечая ничего. Видно было вдруг, что это был уже человек благоразумных
лет, не то что
молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович, казалось, имел уже далеко за сорок
лет; волос на нем был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла
в нос, — словом, это было то лицо, которое называют
в общежитье кувшинным рылом.
Раз, осенью, пришел транспорт с провиантом;
в транспорте был офицер,
молодой человек
лет двадцати пяти.
Несмотря на то, что Пульхерии Александровне было уже сорок три
года, лицо ее все еще сохраняло
в себе остатки прежней красоты, и к тому же она казалась гораздо
моложе своих
лет, что бывает почти всегда с женщинами, сохранившими ясность духа, свежесть впечатлений и честный, чистый жар сердца до старости.
В молодой и горячей голове Разумихина твердо укрепился проект положить
в будущие три-четыре
года, по возможности, хоть начало будущего состояния, скопить хоть несколько денег и переехать
в Сибирь, где почва богата во всех отношениях, а работников, людей и капиталов мало; там поселиться
в том самом городе, где будет Родя, и… всем вместе начать новую жизнь.
—
В самом серьезном, так сказать,
в самой сущности дела, — подхватил Петр Петрович, как бы обрадовавшись вопросу. — Я, видите ли, уже десять
лет не посещал Петербурга. Все эти наши новости, реформы, идеи — все это и до нас прикоснулось
в провинции; но чтобы видеть яснее и видеть все, надобно быть
в Петербурге. Ну-с, а моя мысль именно такова, что всего больше заметишь и узнаешь, наблюдая
молодые поколения наши. И признаюсь: порадовался…
В лице ее, да и во всей ее фигуре, была сверх того одна особенная характерная черта: несмотря на свои восемнадцать
лет, она казалась почти еще девочкой, гораздо
моложе своих
лет, совсем почти ребенком, и это иногда даже смешно проявлялось
в некоторых ее движениях.
Ей было только четырнадцать
лет, но это было уже разбитое сердце, и оно погубило себя, оскорбленное обидой, ужаснувшею и удивившею это
молодое детское сознание, залившею незаслуженным стыдом ее ангельски чистую душу и вырвавшею последний крик отчаяния, не услышанный, а нагло поруганный
в темную ночь, во мраке,
в холоде,
в сырую оттепель, когда выл ветер…
— Вот еще что выдумал! — говорила мать, обнимавшая между тем младшего. — И придет же
в голову этакое, чтобы дитя родное било отца. Да будто и до того теперь: дитя
молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати с лишком
лет и ровно
в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!
Тихо склонился он на руки подхватившим его козакам, и хлынула ручьем
молодая кровь, подобно дорогому вину, которое несли
в склянном сосуде из погреба неосторожные слуги, поскользнулись тут же у входа и разбили дорогую сулею: все разлилось на землю вино, и схватил себя за голову прибежавший хозяин, сберегавший его про лучший случай
в жизни, чтобы если приведет Бог на старости
лет встретиться с товарищем юности, то чтобы помянуть бы вместе с ним прежнее, иное время, когда иначе и лучше веселился человек…
Год прошел со времени болезни Ильи Ильича. Много перемен принес этот
год в разных местах мира: там взволновал край, а там успокоил; там закатилось какое-нибудь светило мира, там засияло другое; там мир усвоил себе новую тайну бытия, а там рушились
в прах жилища и поколения. Где падала старая жизнь, там, как
молодая зелень, пробивалась новая…
В первые
годы пребывания
в Петербурге,
в его ранние,
молодые годы, покойные черты лица его оживлялись чаще, глаза подолгу сияли огнем жизни, из них лились лучи света, надежды, силы. Он волновался, как и все, надеялся, радовался пустякам и от пустяков же страдал.
Ему было под пятьдесят
лет, но он был очень свеж, только красил усы и прихрамывал немного на одну ногу. Он был вежлив до утонченности, никогда не курил при дамах, не клал одну ногу на другую и строго порицал
молодых людей, которые позволяют себе
в обществе опрокидываться
в кресле и поднимать коленку и сапоги наравне с носом. Он и
в комнате сидел
в перчатках, снимая их, только когда садился обедать.
— Мы отсутственны были пять
лет и возвращалися
в Россию;
молодой мой барин
в радости видеть своего родителя, а я, признаюсь, ласкаяся пользоваться сделанным мне обещанием.
— На семнадцатом
году возраста
молодого моего барина отправлен был он и я
в чужие краи с надзирателем, коему предписано было меня почитать сопутником, а не слугою.
Нравы валдайские переселилися и
в близлежащий почтовый стан, Зимногорье. Тут для путешественника такая же бывает встреча, как и
в Валдаях. Прежде всего представятся взорам разрумяненные девки с баранками. Но как
молодые мои
лета уже прошли, то я поспешно расстался с мазаными валдайскими и зимногорскими сиренами.
— Женщина
лет в 40, вдова, кормилица
молодого своего барина.
Добчинский.
Молодой,
молодой человек;
лет двадцати трех; а говорит совсем так, как старик: «Извольте, говорит, я поеду и туда, и туда…» (размахивает руками),так это все славно. «Я, говорит, и написать и почитать люблю, но мешает, что
в комнате, говорит, немножко темно».
Хлестаков,
молодой человек
лет двадцати трех, тоненький, худенький; несколько приглуповат и, как говорят, без царя
в голове, — один из тех людей, которых
в канцеляриях называют пустейшими. Говорит и действует без всякого соображения. Он не
в состоянии остановить постоянного внимания на какой-нибудь мысли. Речь его отрывиста, и слова вылетают из уст его совершенно неожиданно. Чем более исполняющий эту роль покажет чистосердечия и простоты, тем более он выиграет. Одет по моде.
Князь Иван Иваныч
в конце прошлого столетия, благодаря своему благородному характеру, красивой наружности, замечательной храбрости, знатной и сильной родне и
в особенности счастию, сделал еще
в очень
молодых летах блестящую карьеру.
Войдя
в тенистые сени, он снял со стены повешенную на колышке свою сетку и, надев ее и засунув руки
в карманы, вышел на огороженный пчельник,
в котором правильными рядами, привязанные к кольям лычками, стояли среди выкошенного места все знакомые ему, каждый с своей историей, старые ульи, а по стенкам плетня
молодые, посаженные
в нынешнем
году.
— Мы здесь не умеем жить, — говорил Петр Облонский. — Поверишь ли, я провел
лето в Бадене; ну, право, я чувствовал себя совсем
молодым человеком. Увижу женщину молоденькую, и мысли… Пообедаешь, выпьешь слегка — сила, бодрость. Приехал
в Россию, — надо было к жене да еще
в деревню, — ну, не поверишь, через две недели надел халат, перестал одеваться к обеду. Какое о молоденьких думать! Совсем стал старик. Только душу спасать остается. Поехал
в Париж — опять справился.
Он не мог теперь раскаиваться
в том, что он, тридцати-четырехлетний, красивый, влюбчивый человек, не был влюблен
в жену, мать пяти живых и двух умерших детей, бывшую только
годом моложе его.
И вдруг всплывала радостная мысль: «через два
года буду у меня
в стаде две голландки, сама Пава еще может быть жива, двенадцать
молодых Беркутовых дочерей, да подсыпать на казовый конец этих трех — чудо!» Он опять взялся за книгу.
Но его порода долговечна, у него не было ни одного седого волоса, ему никто не давал сорока
лет, и он помнил, что Варенька говорила, что только
в России люди
в пятьдесят
лет считают себя стариками, а что во Франции пятидесятилетний человек считает себя dans la force de l’âge, [
в расцвете
лет,] a сорокалетний — un jeune homme. [
молодым человеком.]
После завтрака Левин попал
в ряд уже не на прежнее место, а между шутником-стариком, который пригласил его
в соседи, и
молодым мужиком, с осени только женатым и пошедшим косить первое
лето.
Толпа дворовых не высыпала на крыльцо встречать господ; показалась всего одна девочка
лет двенадцати, а вслед за ней вышел из дому
молодой парень, очень похожий на Петра, одетый
в серую ливрейную куртку [Ливрейная куртка — короткая ливрея, повседневная одежда
молодого слуги.] с белыми гербовыми пуговицами, слуга Павла Петровича Кирсанова.
Он был тоже из «
молодых», то есть ему недавно минуло сорок
лет, но он уже метил
в государственные люди и на каждой стороне груди носил по звезде.
Представилась ему опять покойница жена, но не такою, какою он ее знал
в течение многих
лет, не домовитою, доброю хозяйкою, а
молодою девушкой с тонким станом, невинно-пытливым взглядом и туго закрученною косой над детскою шейкой.
В 55-м
году он повез сына
в университет; прожил с ним три зимы
в Петербурге, почти никуда не выходя и стараясь заводить знакомства с
молодыми товарищами Аркадия.
— Что, Петр, не видать еще? — спрашивал 20 мая 1859
года, выходя без шапки на низкое крылечко постоялого двора на *** шоссе, барин
лет сорока с небольшим,
в запыленном пальто и клетчатых панталонах, у своего слуги,
молодого и щекастого малого с беловатым пухом на подбородке и маленькими тусклыми глазенками.
Катя неохотно приблизилась к фортепьяно; и Аркадий, хотя точно любил музыку, неохотно пошел за ней: ему казалось, что Одинцова его отсылает, а у него на сердце, как у всякого
молодого человека
в его
годы, уже накипало какое-то смутное и томительное ощущение, похожее на предчувствие любви. Катя подняла крышку фортепьяно и, не глядя на Аркадия, промолвила вполголоса...
На биллиарде играл князь Н.,
молодой человек
лет двадцати двух, с веселым и несколько презрительным лицом,
в сюртуке нараспашку, красной шелковой рубахе и широких бархатных шароварах; играл он с отставным поручиком Виктором Хлопаковым.
Прочие дворяне сидели на диванах, кучками жались к дверям и подле окон; один, уже, немолодой, но женоподобный по наружности помещик, стоял
в уголку, вздрагивал, краснел и с замешательством вертел у себя на желудке печаткою своих часов, хотя никто не обращал на него внимания; иные господа,
в круглых фраках и клетчатых панталонах работы московского портного, вечного цехового мастера Фирса Клюхина, рассуждали необыкновенно развязно и бойко, свободно поворачивая своими жирными и голыми затылками;
молодой человек,
лет двадцати, подслеповатый и белокурый, с ног до головы одетый
в черную одежду, видимо робел, но язвительно улыбался…
Приехал я к нему
летом, часов
в семь вечера. У него только что отошла всенощная, и священник,
молодой человек, по-видимому весьма робкий и недавно вышедший из семинарии, сидел
в гостиной возле двери, на самом краюшке стула. Мардарий Аполлоныч, по обыкновению, чрезвычайно ласково меня принял: он непритворно радовался каждому гостю, да и человек он был вообще предобрый. Священник встал и взялся за шляпу.
Молодой хозяин сначала стал следовать за мною со всевозможным вниманием и прилежностию; но как по счетам оказалось, что
в последние два
года число крестьян умножилось, число же дворовых птиц и домашнего скота нарочито уменьшилось, то Иван Петрович довольствовался сим первым сведением и далее меня не слушал, и
в ту самую минуту, как я своими разысканиями и строгими допросами плута старосту
в крайнее замешательство привел и к совершенному безмолвию принудил, с великою моею досадою услышал я Ивана Петровича крепко храпящего на своем стуле.
Приезд богатого соседа есть важная эпоха для деревенских жителей. Помещики и их дворовые люди толкуют о том месяца два прежде и
года три спустя. Что касается до меня, то, признаюсь, известие о прибытии
молодой и прекрасной соседки сильно на меня подействовало; я горел нетерпением ее увидеть, и потому
в первое воскресенье по ее приезде отправился после обеда
в село *** рекомендоваться их сиятельствам, как ближайший сосед и всепокорнейший слуга.
— Затем выбегает
в соседнюю комнату, становится на руки, как
молодой негодяй, ходит на руках и сам на себя
в низок зеркала смотрит. Но — позвольте! Ему — тридцать четыре
года, бородка солидная и даже седые височки. Да-с! Спрашивают… спрашиваю его: «Очень хорошо, Яковлев, а зачем же ты вверх ногами ходил?» — «Этого, говорит, я вам объяснить не могу, но такая у меня примета и привычка, чтобы после успеха
в деле пожить минуточку вниз головою».
Впереди его и несколько ниже,
в кустах орешника, появились две женщины, одна — старая, сутулая, темная, как земля после дождя; другая —
лет сорока, толстуха, с большим, румяным лицом. Они сели на траву, под кусты,
молодая достала из кармана полубутылку водки, яйцо и огурец, отпила немного из горлышка, передала старухе бутылку, огурец и, очищая яйцо, заговорила певуче, как рассказывают сказки...
Милон. Это его ко мне милость.
В мои
леты и
в моем положении было бы непростительное высокомерие считать все то заслуженным, чем
молодого человека ободряют достойные люди.
За столом, покрытым бумагами, сидели два человека: пожилой генерал, виду строгого и холодного, и
молодой гвардейский капитан,
лет двадцати осьми, очень приятной наружности, ловкий и свободный
в обращении.
— Вы, разумеется, знаете всех жителей, — спокойно заговорил Грэй. — Меня интересует имя
молодой девушки
в косынке,
в платье с розовыми цветочками, темно-русой и невысокой,
в возрасте от семнадцати до двадцати
лет. Я встретил ее неподалеку отсюда. Как ее имя?
Все было то же кругом; так же нерушимо
в подробностях и
в общем впечатлении, как пять
лет назад, лишь гуще стала листва
молодых вязов; ее узор на фасаде здания сдвинулся и разросся.
«Но ведь это
в Маниле, — сказал
молодой миссионер, прочитавший, должно быть, у меня на лице впечатление от этих картин, — между дикими индийцами, которые триста
лет назад были почти звери…» — «Да; но триста
лет назад! — сказал я.
К нам повадился ходить
в отель офицер, не флотский, а морских войск, с «Спартана»,
молодой человек
лет двадцати: он, кажется, тоже не прочь от приключений.
Японцы тихо, с улыбкой удовольствия и удивления, сообщали друг другу замечания на своем звучном языке. Некоторые из них, и особенно один из переводчиков, Нарабайоси 2-й (их два брата, двоюродные, иначе гейстра),
молодой человек
лет 25-ти, говорящий немного по-английски, со вздохом сознался, что все виденное у нас приводит его
в восторг, что он хотел бы быть европейцем, русским, путешествовать и заглянуть куда-нибудь, хоть бы на Бонинсима…